Десницкий вспоминает, что впервые попал за границу в 1992 году и встретил там православных из РПЦЗ, почти таких же, как православные в России, но с одним отличием: «в ту церковь ни ногой». Его собеседники называли «красную церковь» безблагодатной из-за декларации митрополита Сергия 1927 года. Автор тогда не мог понять этой логики: от него самого никто не требовал подписаться под декларацией, а земная церковь, по его рассуждению, состоит из грешных людей, и попытка найти общину без исторических грехов ведёт к секте.
Он приводит формулировку митрополита Сергия: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи». По мнению Десницкого, это не так уж сильно отличается от слов Ахматовой: «Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был». Он оговаривается, что Сергий выражался двусмысленно, но напоминает: иерарх и его паства находились под советской властью, которая могла взяться за окончательное искоренение христианства в республике. Судить митрополита и тех, кто пошёл за ним, автор не берётся: они не отреклись от Христа и сберегли церковную организацию и возможность проповеди, а за возможное заступление за черту допустимого компромисса «они уже ответили перед Богом».
Заложники и их состояние
Отвечая на вопрос, почему о сергианстве горячо говорили спустя более полувека после декларации, Десницкий сравнивает положение церкви с положением заложников у террористов: на время приходится забыть о чести и достоинстве, как приостанавливается действие религиозных норм, когда речь идёт о спасении жизни. Но с заложниками, пишет он, случается странность: «Под воздействием сильного шока заложники начинают сочувствовать своим захватчикам, оправдывать их действия, и в конечном итоге отождествлять себя с ними, перенимая их идеи и считая свою жертву необходимой для достижения “общей” цели». Это, по его словам, называется «Стокгольмским синдромом». Он распространяет этот механизм и на жертв насилия в детстве, которые со временем могут воспринимать насилие как проявление любви или справедливое наказание.
По оценке автора, страна десятилетиями жила в условиях, где насилие было нормой, и эти образцы поведения передавались из поколения в поколение. «И когда я слышу и вижу то, что происходит в нашей земной церкви, я всё чаще прихожу к выводу, что стокгольмский синдром и ее не обошел стороной – да и как мог обойти, если в Церкви те же люди, что и в обществе?» — пишет он. Исторической параллелью он называет XVIII век, когда иерархи признали и оправдали синодальный строй, а митрополит Арсений (Мациевич), не пожелавший признавать «высшим судией церкви» императрицу Екатерину, умер в тюрьме.
Что автор называет новым сергианством
Десницкий утверждает, что вынужденный компромисс заложника со временем стал привычным состоянием: выросли поколения церковных людей, не знавших другого положения вещей, и они стали оправдывать его и находить в нём высший смысл. «Что делалось некогда под угрозой смерти, стало делаться по привычке, а потом и по велению сердца», — пишет он. Отсюда, по его мнению, происходит многое в церковной реальности: желание подстроиться под мнения наличной власти и ни в чём её не критиковать; великодержавная риторика борьбы против агрессивного блока НАТО и мирового заговора, которая при Сталине и Хрущёве называлась «борьбой за мир»; иконы с изображением Сталина и лубочно-пропагандистское восприятие отечественной истории; отношения внутри некоторых приходов и епархий, напоминающие заседания парткома.
Автор не уверен, что жест с «дунуть и плюнуть» на декларацию поможет избавиться от этого, но считает, что избавляться надо срочно: в церковь приходит всё больше людей, выросших в условиях информационной и личной свободы. По его словам, нет более злобной карикатуры на православие, чем весь этот комплекс — «стокгольмский ли, сергианский ли, но уж точно не церковный, не православный, не христианский».
1
